Сайт о соотечественниках и для соотечественников

«Перемещенные лица», или Русские партизаны во Франции

Сегодня в гостях у портала «Окно в Россию» Михаил Якунин - моряк, депутат, китаист, младший лейтенант запаса и выпускник МГИМО. Сейчас он живет во Франции, где возглавляет ассоциацию «Зарубежная Россия» и занимается созданием Музея русской эмиграции

Profile: Михаил Якунин, президент ассоциации «Зарубежная Россия», во Франции с 1987 г.

- Прежде, чем мы начнем наш большой и серьезный разговор, мне бы, конечно, хотелось знать, откуда Вы, и что было в Вашей жизни до Парижа?

- У меня довольно забавная и зигзагообразная биография. Я коренной москвич, арбатский человек. Жил на улице, которой уже не существует - Большая Молчановка, в доме, который стена к стене приклеен к ресторану "Прага". Это трехэтажный дом, через один от роддома Грауэрмана, где, собственно, я и рождался. Я выходец из старобольшевистской семьи. Дед у меня был довольно приличным большевистским функционером, погиб старшим политруком-добровольцем под Тулой. Он и рядовой-артиллерист похоронены в Центральном парке Тулы в братской могиле, поскольку только они вдвоем во время боя остались во всем артиллерийском дивизионе, бегали от пушки к пушке и надолго остановили танковую атаку. Это для меня очень важно - как мои корни, как мои истоки. Деда я не видел, поскольку он погиб, а бабушке достались какие-то мелкие блага этого. Потом они иссякли, и к моему рождению уже ничего не было, осталась только память.

Бабушка тоже была большевистская активистка. Это были честные, преданные, интеллигентные люди. Последней должностью деда до войны было что-то типа директора Ботанического сада. Он был истинный большевик, но в продразверстке допускал крайности, за что партия его разбирала, даже хотели выгнать за жесткие перегибы. Потом оставили... В общем, это был кремень, и на фотографиях выглядел очень сурово. Видимо, гены какие-то его перешли и ко мне, потому что я иногда в себе ощущаю какую-то твердость, когда не хватает пороха. Вот таково мое происхождение.

А жили мы в этом арбатском дворе, в очень и очень обедневшей семье, в коммунальной квартире. Это я к тому все говорю, чтобы было понятно дальнейшее. Все детство я провел в каких-то интернатах, мы с мамой жили очень скудно, ей было меня не прокормить. В интернате я проучился до 8-го класса. Правда, каким-то образом, пока я там учился, этот интернат стал специализированным английским, и я с 4-го класса изучал язык, не будучи никаким образом привилегированным выходцем из семьи, которые обычно внедряли своих детей в подобные заведения.

К 15-ти годам у меня за спиной была языковая подготовка и авантюрный дух, и мои юношеские мечты унесли меня из дома. Я поступил в мореходное училище в Ростове-на-Дону, закончил через пять лет, получил даже воинское звание младшего лейтенанта запаса и отправился работать в торговый флот Владивостока, где первым же моим постом была должность механика на пароходе, который шел в воюющий Вьетнам. Там платили 200 процентов зарплаты за риск, опасность и бомбежки… Вот так началась моя взрослая жизнь.

Через год я оттуда уволился, потому что у меня был зуд, что я еще на что-то способен. И под воздействием моего же друга, очень важного для меня, родилась идея поступать в МГИМО - вот у такого дворового мальчишки, с таким совершенно не предполагающим ничего прошлым. И я начал потихоньку проталкиваться в эту сферу. Ушел из флота, у меня был красный диплом, который давал возможность свободно трудоустраиваться. Вернулся в Москву и два года работал инженером в вычислительном центре в исследовательском институте. Поступил не сразу - дважды подавал документы, не принимали, потом сдал. Кстати, перед этим, что интересно, в 21 год меня избрали депутатом районного Совета Волгоградского района Москвы.

- Ну, Вы и "поскакали" по жизни!

- И в этот же год, когда меня избрали депутатом, мне удалось поступить в МГИМО. Причем, поскольку я поступал с красным дипломом, мне нужно было сдать два экзамена на пятерки, и я освобождался от конкурса. Мне удалось это сделать - дворовому мальчишке с техническим складом ума.

При поступлении я написал просьбу, чтобы мне дали французский и испанский языки. Но на мандатной комиссии ректор МГИМО Солдатов мне сказал: «Вы взрослый человек, у вас трудовой стаж, поэтому мы вас распределяем на китайский язык». Никто меня не спросил ничего, а я был мальчишкой, и только задним числом понял, что вполне мог сопротивляться, у меня были все льготы. Я был офицер запаса, у меня был красный диплом, но я как-то оробел. Это был большой шок для меня. Но, таким образом, я стал китаистом.

Пять лет я отучился, с хорошими оценками, с повышенной стипендией. Кстати, перед институтом я не только стал депутатом, я в 21 год успел жениться. Но во время учебы все у нас как-то не так пошло, и на третьем курсе я развелся, чем очень сильно подорвал свою служебную биографию. У них были на меня какие-то планы, но я все сам разрушил. Был даже такой экзотический момент, что с 4-го курса меня отправляли на стажировку в Сингапур. Это считалось очень престижным направлением тогда - капиталистическая страна! Но все это было отменено и порушено подпорченной анкетой.

После института отработал первую командировку в посольстве в Китае, вернулся в МИД. Из МИДа по случайному знакомству стал ездить в Европу в международные организации. Потом получил уже постоянное назначение в ЮНЕСКО. Так что моя биография такова, что я побывал моряком, депутатом и китаистом. После этого стал чиновником в ЮНЕСКО, и 25 лет отработал здесь, в Париже, в секретариате ЮНЕСКО, подписав обещание не иметь никаких отношений с российским правительством. Так что я 25 лет был настоящим эмигрантом. Таково было условие контракта с ЮНЕСКО.

Сейчас я уже второй год в отставке, но продолжаю работать в ЮНЕСКО на внештатных должностях. Это уже двойной статус - и международного чиновника, и гражданина СССР. Правда, есть еще одна особенность - я за это время получил французское гражданство. И вдруг увидел всю проблему нашей эмиграции, нашей российской диаспоры здесь как бы с двух углов зрения – и со старой советской, когда все это вызывало настороженность, и тут изнутри, став фактически членом этой диаспоры. Могу сказать, что у меня несколько изменились взгляды: я стал с гораздо большим понимаем и сочувствием относиться к тем людям, которые здесь оказались по доброй или недоброй воле. И как-то с приближением пенсии это побудило меня начать что-то делать в этом направлении. В то время, особенно после крушения советской системы, все здешние члены диаспоры, не все они эмигранты, выглядели очень "скудно". Все они были бедные, зажатые и очень скромные люди. И никакого ощущения причастности к большой стране у них не было. Мне захотелось немножко их поднять, вывести из тени. Начали думать, как это сделать, и в результате родилось несколько проектов.

- Поскольку Вы вплотную занимаетесь эмиграцией, скажите, что Вас интересует больше: первая волна эмиграции, ее потомки или современная эмиграция и то, что сейчас происходит во Франции с нашими людьми?

- Это очень важный вопрос. Я быстро понял, что речь идет скорее не о первой волне эмиграции, а об их потомках, которые стали уже коренными французами, но имеют некоторое тяготение к России, и многие сохранили язык и культуру. Но это маленькая каста, которая сама бережет свои корни, которая сама всячески дорожит и продолжает дело своих предков – белых эмигрантов. У них есть свои структуры, некоторые формы архивных и музейных собраний и свои ассоциации. Они несколько изолированы, сохраняя некую кастовость. В последнее время они часто оказываются в центре внимания, поэтому с ними было все просто и ясно. Им помощь особо не нужна, и их память сохраняется, правда, увы, преимущественно только на кладбищах.

Очень серьезная и важная проблема второй волны эмиграции. И тут два аспекта. Первое – все крупные страны мира, например, Китай крайне ценят свою зарубежную диаспору и используют ее для продвижения своих внешнеполитических целей и для создания положительного облика страны. То же самое делает Турция, которая чрезвычайно активна, и свою концепцию османизма проводит через диаспору в различных странах. В России же, напротив, сохраняется некоторое предубеждение. Мало-мальски привыкли к первой волне эмиграции, но ко всем остальным волнам пока есть настороженность. Мы не только не используем наших эмигрантов в интересах российского социума, мы к ним часто относимся по-прежнему с большой оглядкой.

А это миллионы людей, которые оказались за границей совсем не потому, что они предатели. Это чаще всего обычные русские люди, оказавшиеся в плохое время, в плохом месте. Я себя ставил на их место: если бы я оказался в войсках, и у нас была бы одна винтовка на троих, какой бы я герой не был, я точно бы оказался в плену. Если кто-то считает, что лучше было бы застрелиться, то это нечеловечный подход.

- Вы рассматриваете вторую волну эмиграции как послевоенную?

- Нет, начиная с войны. Этих людей называют «перемещенные лица». Это человек - участник войны, а не просто отсидевшийся в Москве или в Ташкенте. А российский народ тащит на себе бремя, что у нее 2 миллиона предателей. Это совершенно неправильно.

Есть еще один нюанс. Во Франции в военное время существовало до 40 партизанских отрядов из советских бывших военнопленных. Люди воевали, не отсиживались, не сбежали, не струсили. Они пошли воевать и делали свое дело - огромное количество советских людей. Но никто пока этого не хочет обсуждать. Во Франции действовала целая армия русских, действовала против Гитлера. Это были военнопленные, которых СССР не признавал. Это очень тонкий и серьезный вопрос, который пока тяжело рассматривается в России.

Так что вторая волна эмиграции – это важнейший вопрос. Если Россия хочет продвигать свой имидж, как сейчас она делает с языком, с культурой через первую волну иммиграции, то, тем более, она обязана это делать через вторую, очень многочисленную волну. Огромное число потомков, которые зачастую со страху сменили фамилии, и живут под фальшивыми именами, до сих пор боятся России. А ведь это огромный массив наших сторонников во Франции. Поэтому наша установка - по-людски работать со второй волной.

Наша установка работать и с третьей волной, которая по-прежнему в тени… Сколько можно бояться каких-то этнических принадлежностей – кто русский, кто еврей? Эти люди - интеллектуальные бойцы. Они повзрослели, и вдруг начали под старость строить часовни в России, помогать российским детским домам. Это дорогого стоит, и этих людей нельзя забывать. Это тоже часть народа, которая сформировалась в России, а оказалась за границей.

И еще один важный вопрос: как называть наших эмигрантов? Что значит «Русское зарубежье»? Масса эмигрантов неохотно себя относит к русским, поскольку здесь существуют любые культурно-этнические нюансы. Я работал в команде с авторами еврейского происхождения, и им не хотелось использовать слово «русский». Они французы из России, понимаете? Чеченская диаспора, кем ее считать – русской или нерусской? Поэтому очень важно здесь тактично определиться. Мы выпустили книгу - коллективное исследование. Я был редактором, основным составителем, автором предисловия, именного списка. В ней мы назвали эмиграцию «российской», и я считаю это самым корректным. Люди выезжали из России, поэтому по государственной принадлежности это иммиграция российская.

Эти вопросы нам тоже нужно уточнять – терминологически и научно – что такое русская диаспора, что такое российская диаспора, русская или российская эмиграция? На мой взгляд, здесь нужно проявлять много такта и научной обоснованности. Бесспорно, это российская эмиграция и российская диаспора. Таким образом, мы охватываем и русскоязычные аспекты эмиграции - татар, армян, которые выехали из России в свое время, чеченскую диаспору, в конце концов.

- Книга, о которой Вы начали говорить, как она называется?

- Она называется «Закат российской эмиграции во Франции в 40-е годы. История и память». Ее основные авторы – Дмитрий и Ирина Гузевичи, Михаил Лепехин из Петербурга и ваш покорный слуга. Книга выпущена нашей ассоциации «Зарубежная Россия» во взаимодействии с издательством сибирского отделения Академии наук. К сожалению, она слабого полиграфического качества, но по содержанию очень любопытна и уже вызвала большую дискуссию.

- Я знаю, что уже несколько лет Вы занимаетесь созданием Музея русской эмиграции во Франции. Как идут дела в этом направлении?

- По музею ситуация заторможена. Чувствуется неопределенность с российской стороны, а здесь, во Франции, от этой идеи отделилась первая волна эмиграции, которая не хочет идти в объединительный музей, сославшись на то, что не хочет быть выставлена вместе с, как они говорят, власовцами и диссидентами, что не очень хорошо. Но есть возможность продолжать готовить отдельную музейную структуру. Мы все время над этим работаем, не торопясь, постепенно готовим общественное мнение, готовим огромную исследовательскую базу. Так что вопрос музея не за горами!..

Оригинал публикации: Окно в Россию
 
 
Подписаться на комментарии Комментарии 0
 
 

Новости партнеров

MarketGidNews
JHF.ru
Redtram
Loading...

Новости партнеров


 
Зарегистрироваться
Вход
Через социальные сети
Почта
Забыли пароль?
Пароль
Войти
Регистрация
Все поля обязательны к заполнению
Адрес электронной почты
(используется для входа на сайт)
Имя
(ваша подпись видна другим пользователям)
Пароль
Напомнить пароль
Адрес электронной почты
Удалить
Отмена
map
Настройки профиля
Выбрать файл
Адрес электронной почты
(используется для входа на сайт)
Ник
(ваша подпись видна другим пользователям)
ФИО
Дата рождения
Новый пароль
Повтор пароля
Отмена
Дата публикации
c
по
Отмена